ecco_mi


Жерминаль отличается тем, что люди теряют аппетит. Если бы весна длилась не три месяца, а, скажем, шесть, все мы - кондитеры, повара, рестораторы, - полгода оставались бы совершенно не у дел.
Взгляните: гражданка Лола вот уж час только катает по столу шарики из салфетки, да теребит воротник своего свитера, и запах пудинга, который я только что вынул из духовки, ее нисколько не соблазняет.
А гражданин Антуан никак не одолеет лимонное желе, хоть методично откалывает ложкой кусочек за кусочком...

- Граждане, - нарушила молчание Лола, - пойдем на ночной концерт в Плейель!

- Что исполняют? - спросил Антуан, без особого энтузиазма.

- Точно не знаю, но я настроена на Гершвина, а раз настроена - могу угадать.

- Камил пойдет?

- Вряд ли. Такая музыка его мало интересует. А мне в одиночестве не хочется почему-то. Зайдем на Сент-Оноре, захватим Терезу...

- Ее такая музыка, по-моему, не интересует.

- По-твоему! - иронически повторила Лола. - Твое дело - пригласить, а решать ей.

Антуан чуть скривил рот в полуусмешке.

- Очень спорно. Если я наверняка знаю, что ей не нравится, и тем не менее приглашаю ее - значит, вынуждаю ее согласиться. Из самых лучших побуждений. И ей придется скучать два часа.

Лола вопросительно вздернула брови, потом сказала:

- Если одному из нас не нравится то, что нравится другому, это не представляет никакой проблемы. Каждый идет смотреть и слушать то, что ему в удовольствие, а другой не обижается.

- Высокие отношения, - беззлобно съязвил Антуан. Лола щелчком послала в него бумажный шарик, в душе, впрочем, согласная с тем, что отношения так же различаются, как и люди, и - каждому свое.

Между тем Антуан поглядывал на стеклянную дверь кафе, словно ожидал чего-то.

- Странное сочетание - лени и тревоги, - опять заговорила Лола. - Ничего не хочется - хочется чего-то - куда-то идти, что-то делать… но даже простую мысль неохота довести до логического конца.

Антуан кивнул, соглашаясь с ней.

- Вилат, ты что думаешь на счет концерта?

- Он ничего не думает, - констатировал Антуан, наклонившись и заглянув тому в глаза. - Он не слышит.

Действительно, Вилат смотрел как будто издалека. Лолотта легонько подтолкнула его локтем.

- Скажи вслух.

- О чем?

- Над чем ты задумался. Генерируй тему.

- Снова я?

- Ничего не поделаешь - ты самый независимый из нас, персонажей. На тебя меньше всех успели навесить литературных и прочих клише.

Вилат смутился - то ли доводами Сен-Жюста, то ли необходимостью разделить с ними свои раздумья.

- Но только предупреждаю, это музыки не касается...

Лола и Антуан синхронно, так что со стороны это казалось розыгрышем, повернулись к Вилату в три четверти, подпирая рукой голову, - приготовились слушать.

- Не так давно, - начал Вилат, - я ввязался в спор с некоей барышней... Не из наших знакомых, а - есть такой салон, где обмениваются цитатами и иногда их комментируют. Так вот, барышня привела слова гражданина Лихачева: какое счастье, что на моей совести не лежит ни один приговор.

Лола внутренне насторожилась, да и Антуан тоже. Но экс-присяжный Революционного трибунала на сей раз, кажется, рефлектировал вполне спокойно.

- Что ты ей возразил? - спросил Антуан.

- Конечно, я привел ей в пример, как самый бесспорный, Нюрнбергский процесс, и сказал, что в подобных случаях на совесть может лечь камнем малодушная жалость или безучастие, но не обвинительный приговор... Но ей хотелось оставаться в собственных глазах и в глазах собеседников гуманной до конца, то есть до абсурда, и она сказала, что и в этом случае не взяла бы на себя ответственность за жизнь самого что ни есть уличенного и жестокого преступника.

- Меня это не удивляет, - ответил Антуан. - У многих совесть удовлетворена, когда они бездействуют... ("Наказывать не только врагов, но и равнодушных" - он, разумеется, не забыл, и отрекаться не собирается.)

- Да, но… Помимо случаев бесспорных есть очень много спорных. По-настоящему спорных, с моральной точки зрения. Но... я хотел сказать о другом...

Лола не мешала ему собраться с мыслями. Антуан ждал.

- Я думал о заповеди... Не судите, да не судимы будете... Что это должно значить?..
Ведь у каждого человека есть понятия, что "добро" и что "зло", что "хорошо" и что "плохо", что "правильно" и что "неправильно"... как должно быть и как быть не должно.
Пускай сам он - в идеале - живет, то есть говорит и действует, в соответствии со своими понятиями. Конечно, ему не дано право поучать и пытаться переделать своего ближнего, чьи понятия отличаются от его собственных...

Антуан опустил глаза, как если бы принял эти слова на свой личный счет.

- Мне так кажется, это не заповедь - просто разумное правило человеческого общежития, - сказала Лола. - Не лезть же доказывать соседям, что у них "неправильный взгляд на жизнь", если они предпочитают кирху костелу, или вовсе ходят в синагогу, или убежденные атеисты, сына отдают учиться в политехническую школу, а не в гуманитарный университет, а воскресенье проводят на побережье, а не в горах.

- Да - пока речь идет о вкусах, предпочтениях, мы все и каждый обязаны быть терпимы и обязаны уважать друг друга... как бы это подчас не было трудно, - хмыкнул Вилат.

- Почему трудно?

- А потому, что, вольно или невольно, по вкусам человека я делаю заключение о его натуре... о нравственности его и об уме... и о мировоззрении... Да, подчас терпимость дается с трудом.
Вера - о, вера уже другое дело. Рано или поздно вера выливается в какое-то действие или деятельность - и вот тут-то сторонники кирхи, синагоги и атеизма могут столкнуться, и непременно столкнутся, и компромисс, терпимость становится невозможной, потому что конфликт затрагивает самые-самые основы их убеждений. И каждый, получается, считает себя вправе судить другого. И судит. Мысль понятна?
А теперь подставьте на место религиозной веры или безверия политические убеждения. Если я считаю, что революции - благо для человечества, а гражданка Иоланда видит в них зло, о какой взаимной терпимости между нами может идти речь?
Я осуждаю ее взгляды как неправильные, она - мои. Каждый присваивает себе право судить и осуждать другого. И даже то, что мы оба принадлежим, формально, к одной и той же конфессии, нас не примиряет.

- И тем не менее, до известного предела мы все терпимы. Пока расхождения касаются только частной жизни и личных убеждений...

Вилат и это, видимо, уже обдумывал, и немедленно возразил:

- Но, Лола, где та граница частного и публичного, за которую я переступать не могу, не попирая заповедь?.. Если я вижу, как сосед уродует жизнь свою и своей семьи пьянством, следует ли мне смотреть на это как на его частное дело, и не вмешиваться, не судить?.. Если я знаю, что некто дурно обходится со своим ребенком, или женой, или старым отцом, не имею ли я права его судить?..

Лола качнула головой: вопрос!

- Понятно... - Антуан потер подбородок. И еще раз повторил: - Понятно.
Нас высмеивают за - как там они выражаются? - "мелочную регламентацию частной жизни". (И Лола, и Вилат без труда догадались, что он подразумевает прежде всего свои "Республиканские установления".) И о временах, когда профсоюз, местком или партийная организация могли вмешаться в частную жизнь, тоже вспоминают как о "нарушении прав человека". Но, как и во всех этических вопросах, провести ясную и четкую линию не берется никто... Что до меня, я скорее выберу максимализм и буду "судить", чем...

Не договорив, он уставился на свою тарелку.

- Фью, - негромко присвистнула Лола. - Где начало того конца, которым заканчивается начало. Вопросов тут больше, чем ответов. Например, моя этическая установка и критерий, судить или нет, вмешиваться или нет, может расходиться с понятиями окружающих. И совсем не обязательно настоящая правота на чьей-то одной стороне... Но все же...

- Но все же? - подхватил Вилат.

- Все же ошибиться, действуя, лучше, чем ошибиться, бездействуя.

- Вот и я так думаю. То есть так определяю свою позицию... - Он вздохнул. - Я думаю, что готовность судить - это проявление чувства ответственности за то, что происходит вокруг. И в мире в целом.


Может, следовало бы сказать не "судить", а "оценивать". Ну, а можно считать эти два слова синонимами иногда.
Я уговорил-таки граждан отведать пудинг. Потом они отправились в зал Плейель, вместе с гражданкой Анной и гражданином Барером. На улицах было так тихо, что мне чудилось временами - музыка доносится до кафе.





Иоланда, не поворачивая головы, скользнула взглядом по профилю Бийо, неумолимо-резкому, как и его интонация. Едва заметно пожала плечом.

- Разве ответ на вопрос всегда предполагает только "да" или "нет"?

- Что же еще может быть? Мнимый отказ от выбора всегда за собой скрывает сделанный выбор. Если человек говорит о Революции "мне все равно", это значит, он ее не приемлет. Если человек говорит о рабстве "мне все равно", это значит, он приемлет рабство.

- Не всегда. Или вы не допускаете, что на свете есть, как были и будут люди, которых не волнует то, что до них не касается? Если бы я жила во Франции, мне было бы все равно, победят ли мятежники Ортеги в Никарагуа или нет. Если у меня никогда не было рабов и рабынь, мне все равно, есть ли рабы в Новом свете.

- Об этом я прекрасно помню, - желчно отозвался Бийо. - О том, что равнодушных много больше, чем неравнодушных. Но если копнуть глубже - осознаете вы свой интерес в Никарагуа или Луизиане, не осознаете, а интерес такой существует.

- Неужели? - с сомнением усмехнулась Полиньяк.

- Все зависело бы от того, кто вы в той Франции. Если ваше настоящее и будущее были бы связаны с империалистическими транснациональными корпорациями, вам было бы небезразлично и невыгодно появление еще одной независимой демократической страны… Что касается рабовладения, связь еще очевидней. Ведь вы предпочтете платить за хлопковые ткани и кофе ту цену, в которой труд рабов составляет сотые доли… труд свободных людей стоит значительно дороже.

- Я ожидала, вы подведете под это моральную основу… - насмешливо протянула Иоланда.

- Моральная основа, - ответил Бийо, - может быть там, где человек делает выбор наперекор своей выгоде.

Лицо ее полускрывали поля шляпки, светлой, почти уже летней. Яркий день, из тех, когда весна заявляет о себе как-то вдруг, разом, всеми приметами. Мария-Терезия, Анриетта и Вилат на лужайке играли в бадминтон, ББ старался от них не отставать.

- Я всегда полагала, что Христос дал нам эту заповедь на каждый день… Но, если принять ваши рассуждения или этого юного лекаря, в нашей жизни действительно не осталось бы ничего частного - все превратилось бы в res publicae.

- Частного в нашей жизни действительно мало, - подтвердил Бийо. - Очень мало, если разобраться. Отношения между детьми и родителями, между супругами не могут быть безразличны обществу. Отношение человека к человеку в целом регулируется обществом. С одной стороны, законом. С другой - силой обычая или общественным мнением… Не говорите, что при старом порядке частная территория была шире и человеку было на ней просторней. Сословные обычаи, придворные условности властвовали над вами гораздо прочней, чем наблюдательные комитеты после девяносто второго года. Разница в том, что во время Революции каждый брал на себя обязанность и право судить, при старом порядке - судачить.

В другом времени услужливая память (то есть своевременная забывчивость), возможно, и подсказала бы Иоланде аргумент, который Бийо опередил своим контраргументом, но не Здесь. Соответствовать, постоянно соответствовать - своему положению, состоянию, титулу, званию, моде. От колыбели до последнего вздоха подчиняться требованиям обычаев, иначе тебя подвергнут осмеянию и осуждению. Все движения души или просто капризы, не укладывающиеся в заданную схему, можно удовлетворять лишь тайком, словно украсть.
Кастовая надменность не позволяла ей открыто согласиться со старым революционером - признать, что он, провинциальный адвокат, прав и задел ее довольно чувствительно. Но бытие вне условностей в самом деле имеет много преимуществ. Иоланда сдержанно вздохнула и подозвала свою подопечную.

- Мария-Терезия, ты не устала, моя дорогая?



МАРИАННА=marianne68.
- Представьте себе, Соня, что вы знали бы все намерения Лужина, знали бы, что через них погибла бы совсем Катерина Ивановна, если бы вдруг все это теперь на ваше решение отдали: то есть Лужину жить и делать мерзости или умирать Катерине Ивановне? Я вас спрашиваю.
- Да ведь я божьего промысла знать не могу. Как может случиться, чтобы от моего решения зависело? И кто меня судьей тут поставил...
(Ф.М.Достоевский. "Преступление и наказание", часть 5, глава 4).

Вот такова христианская позиция во всей своей красе. С одной стороны, оставаться невинным агнцем на заклании, с другой – уповать, что обидящим воздастся...
Но, впрочем, не только христианская. Люди часто требуют справедливости (справедливого суда), при этом увертываясь от обязанности быть и судьями, и палачами. Разве что если всей толпой, анонимно.
И при этом, как Бийо замечает совершенно верно, "право" судачить они за собой оставляют. Гуманные академики вроде Лихачева так особенно это любят и на этом спекулируют.

ОЧЕВИДЕЦ=м-воронин. Люди часто требуют справедливости (справедливого суда), при этом увертываясь от обязанности быть и судьями, и палачами. Разве что если всей толпой, анонимно.
Верно, гражданка. Об анонимности и толпе - очень верно.
Но и в целом проблема двойственная.
С одной стороны, безусловно, то, что человек осознает, что не является носителем истины и, соответственно, разумно сомневается в своем праве выступать в качестве судьи по отношению к другим, - правильно. В противном случае бывает инквизиция (все равно как она называется).
С другой - как может у человека существовать внятное понятие "добро/зло", "хорошо/плохо", если это понятие не является практикой его отношения к миру?
Персонажи, по-моему, правы: самое трудное - это определить границу дозволительного вмешательства (оценки=суда, осуждения или одобрения поступков Другого) и меры воздействия.

Э.П.=marty larny Вот, прекрасно - Достоевский! Исчерпывающий пример, товарищ Марианна; у нас с Вами мысли сходятся, как видно ).

ОЧЕВИДЕЦ. А кроме постановки вопроса, мне нравится эволюция Антуана.

Э.П. Об эволюции Антуана и МР интересное замечание сделал товарищ синьор дель Кьянте, которого я вообще давно подозреваю, что он "в теме ВФР" гораздо глубже, чем хочет показать ;)




@темы: verum ex quodlibet, omnibus rebus, l'imagination gouverne le monde